Почему мы не идём в глубину. Когда защита сильнее познания. - Границы гуманизма.

"Стояли звери Около двери, В них стреляли, Они умирали."

Аркадий и Борис Стругацкие.

Иногда человек сталкивается не с событием, не с угрозой и даже не с выбором в привычном смысле этого слова, а с той точкой, в которой сама система его восприятия, его опыта и его внутренней организации оказывается недостаточной, чтобы выдать однозначное решение, и именно в этой точке возникает то состояние, которое принято называть - Границы гуманизма состоянием «зависания», хотя по своей сути оно является не слабостью, а результатом одновременной активации нескольких взаимоисключающих принципов.

Я это пережил в очень конкретный момент — когда стоял перед неизвестным существом в океане, которое возможно могло меня убить и в этот момент во мне не произошло ни бегства, ни агрессии, ни даже осмысленного наблюдения в чистом виде, потому что внутри одновременно активировались три фундаментальные линии поведения, каждая из которых претендовала на абсолютный приоритет, но ни одна не смогла его получить, и именно это привело не к действию, а к остановке.

Первая линия — это принцип самосохранения, который требует немедленного устранения потенциальной угрозы, потому что в условиях неопределённости любая неизвестность интерпретируется как риск, и самым простым способом устранения риска является уничтожение его источника; вторая — это стратегия избегания, которая, напротив, блокирует активное вмешательство и переводит систему в режим «не провоцировать», «не усиливать», «переждать», тем самым минимизируя вероятность прямого столкновения; и третья — это импульс к познанию, который, вопреки первым двум, не только не устраняет неизвестное, но, наоборот, требует приблизиться к нему, вступить с ним в контакт и расширить границы понимания.

И именно потому, что все три стратегии в равной степени обоснованы и ни одна из них не может быть признана ошибочной в моменте, система оказывается в состоянии, где действие невозможно без утраты одного из принципов, а отказ от действия становится единственным способом сохранить их одновременно.

Позже, анализируя этот опыт, а также сопоставляя его с теми моделями, которые представлены в Жук в муравейнике Стругацких и в работах Виктор Франкла, Селье, Калшеда я начал понимать, что речь идёт не о частной реакции, а о более общем законе: в условиях радикальной неопределённости человек сталкивается не с выбором между «правильно» и «неправильно», а с необходимостью определить, какой принцип он готов поставить выше других — сохранение системы, избегание риска или расширение границ через познание.

И здесь становится особенно важным вопрос травмы, потому что травма, вопреки распространённому представлению о ней как о чисто разрушительном явлении, выполняет стабилизирующую функцию, удерживая систему от распада, фиксируя границы допустимого и, по сути, являясь тем каркасом, на котором держится целостность личности; именно поэтому любое движение в сторону травматического опыта воспринимается психикой не как исследование, а как потенциальная угроза разрушения всей конструкции.

Отсюда возникает парадокс, который особенно остро проявляется в терапевтической практике: с одной стороны, без приближения к травме невозможно изменение, потому что именно там находится материал, требующий переработки, но с другой — чрезмерно быстрое или неосторожное движение в эту сторону способно разрушить те механизмы, которые до сих пор обеспечивали выживание, и тогда вместо трансформации происходит дезорганизация.

Именно поэтому идея «внедрения познания» должна рассматриваться не как безусловное благо, а как вмешательство в сложную систему балансов, где любое смещение может иметь последствия, и где задача заключается не в том, чтобы разрушить защиту, а в том, чтобы постепенно изменить её структуру таким образом, чтобы она перестала быть жёсткой и травмозависимой.

В этом контексте гуманизм перестаёт быть однозначной ценностью, потому что его традиционное понимание как бережности и недопущения боли может фактически закреплять существующее состояние, не позволяя системе выйти за пределы уже известного опыта, тогда как подлинное развитие требует определённой степени риска, то есть готовности столкнуться с тем, что не гарантирует безопасного исхода.

Таким образом, в точке столкновения с неизвестным — будь то внешняя ситуация или внутренний травматический материал — человек оказывается перед тем же фундаментальным вопросом, который невозможно окончательно разрешить теоретически: сохранить систему в её текущем виде, минимизировав риск, или допустить возможность её изменения, принимая на себя неопределённость и потенциальную угрозу.

И, возможно, наиболее точной формулировкой здесь будет следующая: разрушителем системы является не нечто внешнее и враждебное, а то, что не укладывается в её текущую модель, и именно это «неукладывающееся» одновременно несёт в себе и угрозу разрушения, и потенциал расширения, а выбор между этими двумя аспектами никогда не может быть сделан без остатка и без цены.

Лисов Максим.