Конец отношений как судьбы и начало отношений как выбора. Трансформация субъектности и отношений в ближайшие десятилетия.

Трансформация субъектности и отношений в ближайшие десятилетия.

Отношения между людьми редко были исключительно частным делом. Чаще они выступали элементом более широкой социальной архитектуры — способом закрепления обязанностей, распределения ролей и воспроизводства порядка. То, что мы называем любовью, семьёй или союзом, в разные эпохи выполняло не только эмоциональную, но и организационную функцию: через интимное общество решало задачи выживания, наследования, принадлежности и контроля.

В этом смысле человек вступал в отношения не столько как свободный агент выбора, сколько как участник структуры, в которой одиночное существование было экономически и символически уязвимым. Однако в XXI веке заметны признаки ослабления этой необходимости: семья и брак утрачивают статус безальтернативной формы социальной сборки, а отношения всё чаще оформляются как рефлексивный проект, поддерживаемый двумя автономными волями.

Поэтому речь идёт не просто о “смене морали”, а о структурно-антропологическом сдвиге: меняются основания, на которых отношения считаются самоочевидными, и условия, при которых человек переживает связь с другим как судьбу или как выбор.

«Субъект как историческая конструкция»

Как показал Мишель Фуко, субъект не является исходной данностью, предшествующей обществу. Он формируется внутри исторически конкретных практик — через нормы, институты, системы признания и дисциплинарные процедуры. Субъектность возникает не вне власти, а внутри неё, как её эффект и одновременно как её носитель. Человек становится субъектом постольку, поскольку он включён в сеть ролей, обязанностей и форм саморегуляции, которые делают его предсказуемым и социально распознаваемым.

В индустриальную эпоху ключевым механизмом такого формирования выступала семья. Роли мужа, жены, родителя или кормильца не только организовывали частную жизнь, но и выполняли структурную функцию: через них воспроизводилась экономическая стабильность, социальная преемственность и сам порядок общества. Субъектность в этом контексте была не столько внутренним достижением, сколько результатом успешной интеграции в устойчивую систему отношений.

Однако в XXI веке наблюдается постепенное изменение этих условий. Экономическая деятельность всё меньше связана с семейной формой, воспроизводство перестаёт быть исключительно функцией брака, а технологии снижают степень зависимости индивида от фиксированных социальных ролей. Это не означает исчезновения субъекта, но указывает на ослабление прежних механизмов его автоматического формирования. Субъектность всё чаще перестаёт быть гарантированным следствием социальной позиции и всё больше становится результатом индивидуальной способности удерживать автономию и ответственность вне заранее заданной структуры.

Именно в этом смысле можно говорить о переходе: там, где раньше отношение производило субъектность, теперь сама возможность отношения всё чаще предполагает её предварительное наличие.

«Отношения как форма распределения власти».

Ещё Фридрих Ницше указал на то, что отношения между людьми никогда не существуют вне измерения силы. Это не означает, что они сводятся исключительно к доминированию или подавлению. Скорее речь идёт о том, что любое устойчивое отношение предполагает определённую конфигурацию взаимных возможностей, обязательств и границ, которые определяют, кто и в какой мере способен влиять на другого. Сила в этом смысле не обязательно принимает форму насилия — чаще она проявляется как способность формировать ожидания, закреплять роли и стабилизировать поведение.

Любовь, брак, верность исторически выполняли двойную функцию. С одной стороны, они выражали эмоциональную привязанность, с другой — закрепляли структуру взаимной зависимости, делая поведение участников предсказуемым и социально устойчивым. Именно поэтому отношения никогда не были полностью частным делом: они выступали элементом более широкой системы распределения ответственности и признания.

Современное право не создаёт эту структуру заново, а скорее делает её явной. Оно формализует то, что ранее поддерживалось традицией, моралью и неявными ожиданиями: фиксирует границы ответственности, определяет последствия разрыва и устанавливает условия взаимного признания. В этом смысле происходит не усиление власти как таковой, а её трансформация — переход от неявных и предписанных форм к формам, которые становятся предметом осознанного согласия и юридической фиксации.

Эта трансформация имеет принципиальное значение. Когда структура отношения перестаёт восприниматься как естественная и неизбежная, она впервые может быть увидена как результат выбора. Прозрачность не устраняет асимметрию полностью, но делает её различимой, а значит — допускающей рефлексию, пересмотр и сознательное принятие или отказ.

«Разделение на субъектов и носителей функций»

Ключевое изменение, которое становится различимым в современных условиях, связано не столько с формой отношений, сколько со способом, которым формируется и удерживается субъектность. В предшествующие эпохи субъектность во многом поддерживалась извне — через устойчивые роли, институциональные ожидания и заранее определённые жизненные траектории. Человек становился субъектом постольку, поскольку он занимал определённое место внутри структуры, которая частично принимала решения за него и тем самым снижала степень экзистенциальной неопределённости.

По мере ослабления этих структур субъектность всё чаще перестаёт быть автоматически поддерживаемым состоянием. Она начинает проявляться как способность самого индивида удерживать непрерывность собственного решения, не перекладывая его основание полностью на внешние гарантии. В этом смысле субъектность можно описать не как формальный статус, а как определённый режим существования, характеризующийся способностью сохранять автономию, принимать последствия собственных действий и выдерживать неопределённость, не устраняя её через полное растворение в зависимости.

Важно подчеркнуть, что речь не идёт о разделении людей на различные “типы” по их внутренней природе. Речь идёт о различии режимов функционирования, в которых может находиться один и тот же человек в разные периоды своей жизни и в разных контекстах. Исторически социальные структуры выполняли функцию стабилизации, позволяя индивиду действовать без необходимости постоянно конституировать себя как источник собственных решений.

По мере ослабления этой стабилизирующей функции становится различимым различие между отношениями, в которых обе стороны сохраняют автономный источник решения, и отношениями, в которых одна из сторон в большей степени опирается на внешнюю определённость, предоставляемую другой стороной или самой структурой отношения. Это различие не является новым по своей природе, однако в условиях снижения институциональной предзаданности оно становится более явным и менее замаскированным традицией.

«Новая форма гуманизма?»

Классический гуманизм исходил из предположения, что человек по своей природе уже является субъектом — автономным источником решения, способным к самоуправлению и ответственности. Это предположение играло важную историческую роль: оно утверждало достоинство человека и освобождало его от полного подчинения внешним авторитетам. Однако в реальности субъектность никогда не существовала как автоматически реализованное состояние. Она всегда зависела от совокупности социальных, символических и внутренних условий, которые делали автономию возможной или, напротив, затрудняли её.

По мере ослабления структур, которые ранее поддерживали устойчивую идентичность, становится различимым важное обстоятельство: субъектность не может рассматриваться исключительно как исходная данность. Она всё чаще проявляется как результат процесса, требующего удержания внутренней непрерывности решения в условиях неопределённости. Это не отменяет достоинства человека, но уточняет характер субъектности — она перестаёт быть только предпосылкой и всё больше обнаруживает себя как достижение.

Это изменение имеет освобождающее значение. Оно снимает скрытое противоречие дисциплинарной эпохи, в которой от индивида ожидалось соответствие идеалу автономии, даже когда условия его существования делали такую автономию структурно невозможной. Признание субъектности как процесса, а не только как исходного состояния, освобождает человека от необходимости поддерживать её исключительно на уровне декларации и позволяет рассматривать её как реальную способность, формирование которой зависит от конкретных условий и усилий.

В этом смысле речь идёт не об отказе от гуманизма, а о его уточнении: субъектность сохраняет статус высшей формы человеческого существования, но перестаёт восприниматься как автоматически гарантированное состояние. Она становится тем, что может быть реализовано, удержано или утрачено, и именно поэтому приобретает экзистенциальную, а не только формальную значимость.

Юридическая субъектность и экзистенциальная субъектность: различие статуса и реализации

Современное право исходит из фундаментального принципа: каждый человек признаётся субъектом права автоматически, с момента рождения. Это признание не зависит от уровня автономии, зрелости или способности к самостоятельному принятию решений. Правосубъектность не должна быть заслужена или реализована — она предполагается как исходное условие правового порядка. Именно благодаря этому принципу становится возможным само существование права как системы ответственности, обязательств и защиты.

Однако это признание носит формальный характер. Оно закрепляет статус, но не может гарантировать фактическую реализацию субъектности как способности автономного решения. Право не различает степень внутренней автономии индивида; оно не определяет, является ли человек фактическим источником своих решений или преимущественно действует внутри внешне заданных структур зависимости. В этом смысле юридическая субъектность функционирует как нормативная презумпция, необходимая для стабильности системы, но не совпадающая полностью с экзистенциальной реальностью субъекта.

Это различие становится особенно заметным в институтах, где право допускает делегирование или ограничение реализации субъектности — например, в формах опеки, попечительства или представительства. Во всех этих случаях индивид сохраняет статус субъекта права, но фактическое осуществление его воли частично переносится на другого. Таким образом, право уже содержит в себе различие между субъектностью как формальным статусом и субъектностью как реализуемой способностью, хотя и не формулирует его в явном виде.

В условиях, когда социальные структуры всё в меньшей степени обеспечивают автоматическую стабилизацию идентичности, это различие приобретает принципиальное значение. Право продолжает исходить из универсальной субъектности как нормативной основы, однако её фактическая реализация всё чаще зависит не от самой структуры, а от способности индивида удерживать автономию вне её прямой поддержки. Это не отменяет юридической субъектности, но изменяет условия её экзистенциального наполнения.

В результате возникает новая конфигурация: субъектность сохраняется как универсальный правовой принцип, но перестаёт быть полностью гарантированным состоянием на уровне lived experience. Она остаётся признанной, но всё чаще требует внутреннего удержания. Именно в этом напряжении между формальным признанием и фактической реализацией начинает формироваться новая логика отношений, в которой юридический статус больше не совпадает автоматически с экзистенциальной автономией.

Отношения будущего

В результате этой трансформации отношения перестанут быть универсальной формой организации человеческого существования. Они утратят свою прежнюю функцию — функцию компенсации несформированной субъектности.

На их месте постепенно оформятся две различные формы взаимодействия.

Первая форма — это отношения между субъектами. В этой конфигурации отношения перестают быть средством стабилизации и становятся результатом уже состоявшейся субъектности. Они не производят автономию, а предполагают её как исходное условие. Здесь ни одна из сторон не существует как основание другой. Отношение возникает не из необходимости, а из способности сохранять автономию внутри взаимодействия. Это не союз зависимости, а координация двух независимых центров воли.

Такие отношения структурно возможны только там, где субъектность уже сформирована. Именно поэтому они не могут быть универсальными.

Вторая форма — это отношения, в которых асимметрия фиксируется и легитимируется на социальном и правовом уровне. В этой конфигурации одна сторона выступает как носитель полной субъектности, а другая добровольно передает часть своей автономии в обмен на стабильность, защиту и определенность своего положения.

Речь идет не о насилии в его классическом понимании, а о согласованной и юридически опосредованной передаче определённых прав распоряжения — передачи, которая фиксируется не как исключение, а как допустимая форма социальной организации.

В этом случае отношение перестает маскироваться под равенство и становится прозрачным в своей структуре. Оно больше не требует от индивида соответствия субъектности, которой он фактически не обладает, и тем самым устраняет внутреннее противоречие, характерное для дисциплинарной эпохи.

Обе формы не являются отклонением от нормы. Они являются различными конфигурациями распределения субъектности.

Именно это различие постепенно становится определяющим принципом организации отношений в постдисциплинарном обществе

Эпоха, в которой отношения производили субъекта, завершается. Наступает эпоха, в которой только субъект способен вступать в отношения.