Когда жертва становится властью. О скрытой природе жертвенности, психологической симбиотике и возможности подлинного выздоровления.
Часть 1 из 4. Искренняя самоотверженность как форма власти.
Этот текст выходит в четырёх частях. Он вырос из вопроса, который давно меня не отпускает: почему человек, расставшись с разрушительными отношениями и даже пройдя терапию, порой продолжает психологически жить внутри них?
В первой части речь пойдёт о том, как популярная психология незаметно превратилась в моральный суд, о том, может ли искренняя жертвенность быть формой власти, и о том, что об этом уже знает наука.
1. Когда психология превращается в моральный суд.
Популярная психология приучила нас объяснять человеческие отношения набором готовых ярлыков: нарцисс, психопат, макиавеллист, абьюзер, газлайтер, манипулятор.
За последние десятилетия эти слова перекочевали в повседневную речь. Понятия, созданные для изучения конкретных черт личности и механизмов поведения, стали универсальным объяснением почти любого разрушительного опыта. Сегодня достаточно заметить у партнёра несколько неприятных черт, чтобы зачислить его в одну из многочисленных категорий психологически опасных людей.
Сами научные понятия при этом сильно упрощаются. Тёмная триада (нарциссизм, макиавеллизм и психопатия) — это исследовательская модель личностных черт, а не готовая классификация насильников. Отдельные нарциссические черты тоже ещё не означают нарциссического расстройства личности. Но в массовом сознании эти различия стираются.
Картина мира складывается простая. Есть агрессор с патологическими или морально предосудительными качествами, и есть его жертва — тот, на кого обрушилось разрушительное воздействие. Первого нужно разоблачить, второго — защитить и восстановить.
Насилие, разумеется, существует. Есть люди, которые сознательно унижают, эксплуатируют и подавляют других. Есть отношения, в которых защита пострадавшего и прекращение насилия важнее всего остального. Проблема начинается там, где модель, нужная для распознавания опасности, становится универсальной теорией человеческих отношений, — там, где психология перестаёт исследовать и начинает выносить приговоры.
Сложная история двух личностей превращается в историю виновного и невиновного. Вместо психологических механизмов описываются моральные качества участников. Вместо понимания того, как устроено страдание, ищется ответ на вопрос, кто в нём виноват.
Сильнее всего эта тенденция видна в популярной психологической культуре, хотя иногда она проникает и в консультативную практику. Приписывать её всей западной психологической науке было бы несправедливо: многие психотерапевтические школы давно исследуют взаимозависимость, бессознательные конфликты, привязанность и сложную динамику отношений. И всё же соблазн заменить исследование распределением моральных ролей в культуре есть.
Человеку предлагают найти насильника, признать себя жертвой, выстроить границы и избавиться от разрушительного влияния. На каком-то этапе это полезно, а иногда жизненно необходимо. Но остаётся вопрос: освобождается ли человек, расставшись с другим, от тех психологических механизмов, благодаря которым эти отношения возникли, держались или повторялись?
Отношения можно прекратить и продолжать психологически жить внутри них. Можно выйти из-под влияния партнёра и сделать его центральной фигурой своей внутренней жизни. Можно безупречно объяснять, что другой делал неправильно, и совсем не понимать, что происходило с тобой.
Тогда возникает опасность, что терапия, которая должна была вернуть человеку свободу, лишь создаст более убедительную версию его прежней зависимости. Партнёра уже нет, а идентичность по-прежнему определяется через него.
Возможно, мы слишком увлеклись изучением того, кто причиняет страдание, и слишком мало смотрим на самого страдающего как на самостоятельного психологического субъекта. Не как на виновника случившегося, а как на сложную личность со своими желаниями, страхами, бессознательными мотивами, защитами и способами строить отношения. С этого и начинается интересующая нас проблема.
2. Может ли искренняя жертвенность быть формой психологической власти?
Размышляя над этим, я пришёл к такой мысли. Самая сложная разновидность психологического манипулирования, возможно, возникает не там, где человек сознательно лжёт и изображает жертву. Она возникает там, где он настолько слился со своей жертвенностью, что уже не отличает подлинное страдание от собственных механизмов контроля. Сознательно обманывать другого ему не нужно: психологическая защита заранее убедила его самого. И если терапия только подтверждает его субъективный опыт, она рискует эту конструкцию укрепить.
Мы привыкли понимать манипуляцию как действие с умыслом: человек добивается желаемого, прячет настоящие мотивы и использует другого как средство. Но психика устроена сложнее.
Человек может действительно страдать, действительно считать себя обманутым, искренне переживать несправедливость, отвержение, нехватку любви. И при этом его страдание может выполнять в отношениях вполне определённую функцию: вызывать у другого вину, ограничивать его свободу, создавать моральные обязательства, обеспечивать внимание или удерживать партнёра от ухода. Сам страдающий этой функции может совершенно не замечать.
Перед нами другая структура межличностного влияния, и различие здесь принципиальное: искренность переживания не исключает манипулятивной функции поведения.
Можно предположить существование особой формы психологического влияния. Назовём её пока жертвенной властью. Речь о ситуации, когда собственное страдание становится основанием предъявлять требования, утверждать моральное превосходство и ограничивать автономию другого.
Необычно в этой власти то, что сам человек может вовсе не переживать её как власть. Напротив, он может чувствовать себя совершенно бессильным как раз тогда, когда его поведение успешно управляет действиями окружающих. Отсюда парадокс: субъективное переживание бессилия не всегда означает отсутствие психологической власти.
Здесь нужна осторожность. Страдание, беспомощность и зависимость сами по себе ещё не говорят о манипуляции. Они могут быть прямым следствием настоящего насилия, травмы или невозможности сделать безопасный выбор. Объявлять страдающего скрытым агрессором мы не собираемся. Задача в другом: понять, какие функции страдание способно приобретать внутри конкретной системы отношений.
Поэтому вопрос «Настоящая перед нами жертва или притворная?» кажется мне слишком примитивным. Я бы поставил другой:
Что происходит с личностью, когда переживание собственной жертвенности становится не только частью её опыта, но и способом выстраивать отношения с другими?
3. Жертвенность как психологическая организация: что уже известно науке.
Сказать, что психологическая наука этот феномен не изучала, было бы неверно. Отдельные его стороны исследованы эмпирически, и довольно серьёзно.
В 2020 году Rahav Gabay и соавторы предложили понятие Tendency for Interpersonal Victimhood — склонность к межличностной виктимности [1]. Так они назвали устойчивую тенденцию воспринимать себя жертвой в самых разных отношениях. В её структуре исследователи выделили четыре составляющие:
• потребность в признании собственных страданий;
• ощущение морального превосходства;
• недостаток эмпатии к переживаниям других;
• навязчивое мысленное возвращение к нанесённым обидам.
Особенно показательно здесь сочетание морального превосходства со сниженной эмпатией. Человек может остро чувствовать любую несправедливость по отношению к себе и при этом оставаться удивительно глухим к страданиям, которые причиняет другим. Нравственное восприятие становится асимметричным: собственная боль приобретает исключительное значение, а чужая отходит на второй план или считается заслуженной.
В 2021 году Ekin Ok и соавторы опубликовали исследование Signaling Virtuous Victimhood as Indicators of Dark Triad Personalities [2]. Они изучали самопрезентацию, в которой человек одновременно подчёркивает свою добродетельность и своё положение жертвы. Такая самопрезентация оказалась связана с чертами тёмной триады, прежде всего с нарциссизмом и макиавеллизмом. В 2025 году Timothy Bates и коллеги в новых исследованиях воспроизвели ключевые результаты этой работы [3].
Ещё одно любопытное исследование провели Jillian Jordan и Maryam Kouchaki. В серии из 17 экспериментов они показали, что окружающие нередко считают пострадавшего от несправедливости более нравственным человеком, даже если сам он ведёт себя так же, как все остальные [4].
Выходит, статус пострадавшего может иметь особую социальную ценность: он даёт дополнительное доверие, сочувствие и моральный вес. А значит, у жертвенной позиции в некоторых обстоятельствах появляется не только эмоциональная, но и социальная функция, и вместе с ней пространство для манипулятивного использования.
Из этих данных, однако, не следует, что пострадавшие от насилия склонны к манипуляциям или что человек, публично рассказывающий о своих страданиях, преследует скрытые цели. Речь о другом: психологическая и социальная функция жертвенности может существовать независимо от вопроса о реальности пережитого страдания.
Именно это и открывает путь к более глубокому исследованию. Один и тот же человек может быть действительно пострадавшим, иметь устойчивую жертвенную идентичность и использовать своё страдание как средство влияния на других. Эти три явления не исключают друг друга, но и не совпадают.
4. Три принципиально разных феномена
Чтобы двигаться дальше, нужно развести понятия, которые массовая психологическая культура часто смешивает.
Первое — фактическая виктимизация. Человек подвергся насилию, принуждению, эксплуатации или иному вреду. Это характеристика событий и действий другого человека.
Второе — жертвенная идентичность. Пережитое страдание становится важной частью того, как человек видит себя. Свою биографию, отношения и общение с окружающими он начинает воспринимать прежде всего через призму пережитой несправедливости.
Третье — функциональная жертвенность. Страдание, реальное или субъективно переживаемое, начинает выполнять в отношениях определённую функцию. Через него человек получает внимание, признание, подтверждение своей нравственной правоты или возможность влиять на другого.
Главное, что эти феномены сочетаются в самых разных конфигурациях. У жертвы реального насилия может не быть выраженной жертвенной идентичности. Человек с устойчивой жертвенной идентичностью может не находиться ни под каким актуальным насилием. А тот, кто пережил вполне реальную несправедливость, способен потом сделать её основанием для моральных требований к другим.
Это не отменяет факта первоначального насилия. Но позволяет исследовать дальнейшую психологическую жизнь человека, не сводя её целиком к пережитому событию.
Именно здесь, на мой взгляд, особенно видна недостаточность привычного деления людей на агрессоров и жертв. Статус пострадавшего характеризует обстоятельства, но не описывает целиком личность. А личность всегда сложнее обстоятельств, в которых оказалась.
В следующей части — четыре жертвенные позиции и то, как они сцепляются с характером партнёра в устойчивые циклы: психологическая симбиотика.
Источники к этой части
Приведённые исследования подтверждают отдельные психологические механизмы, описанные в статье. Предлагаемые типологии жертвенных позиций, понятия «жертвенная власть», «психологическая симбиотика» в принятом здесь значении и «эмерджентная деструктивность отношений» остаются рабочими теоретическими конструкциями, требующими самостоятельной эмпирической проверки.
1. Межличностная виктимностьGabay, R., Hameiri, B., Rubel-Lifschitz, T., & Nadler, A. (2020). The tendency for interpersonal victimhood: The personality construct and its consequences. Personality and Individual Differences, 165, 110134.https://doi.org/10.1016/j.paid.2020.110134
2. Демонстрация добродетельной жертвенности и тёмная триадаOk, E., Qian, Y., Strejcek, B., & Aquino, K. (2021). Signaling virtuous victimhood as indicators of Dark Triad personalities. Journal of Personality and Social Psychology, 120(6), 1634–1661.https://doi.org/10.1037/pspp0000329
4. Моральное восприятие пострадавшихJordan, J. J., & Kouchaki, M. (2021). Virtuous victims. Science Advances, 7(42), eabg5902.https://doi.org/10.1126/sciadv.abg5902
Комментарии