Когда жертва становится властью. Часть 3 из 4. Почему мы повторяем одни и те же отношения.

Это третья часть. До сих пор речь шла о том, что происходит между двумя людьми. Я описал несколько жертвенных позиций — адаптивно-зависимую, морально-непогрешимую, жертвенно-властную и кредитно-жертвенную — и то, как они сцепляются с характером партнёра в устойчивые разрушительные циклы. Такую систему взаимного подкрепления я назвал психологической симбиотикой. А случай, когда разрушительность рождается из встречи защит, хотя никто не собирался вредить, — эмерджентной деструктивностью отношений.

Начну с ещё одного, самого незаметного варианта такой динамики. А потом поверну взгляд внутрь: Почему мы повторяем одни и те же отношения. почему спустя несколько лет человек оказывается почти в той же истории, только с совсем другим партнёром? И что на самом деле он повторяет?

9. Самая незаметная манипуляция — там, где нет очевидного злодея

В примерах этой статьи самоотверженную позицию чаще занимает женщина. Это не утверждение, что жертвенность — «женская» черта. Исследования не находят устойчивой разницы между мужчинами и женщинами в самой склонности видеть себя жертвой, но фиксируют разницу в её формах: у женщин чаще встречаются зависимые и пассивные варианты, у мужчин — активные и агрессивные [14; 15].

Описанная здесь заботливо-жертвенная позиция ближе к первому, поэтому и примеры такие. У мужчин те же механизмы работают, только в другой оболочке.

Особенно интересны отношения людей со сложной психологической организацией. Манипуляции здесь могут быть настолько тонкими, что их почти не замечают ни сами участники, ни окружающие.

Представим женщину, которая строит отношения через заботу. Она внимательна, эмоционально включена, готова помогать, уступать и поддерживать. Мужчина ценит её заботу, но не всегда может или хочет отвечать такой же самоотдачей.

Постепенно женщина начинает ощущать нехватку взаимности. Но за этим ощущением могут стоять неоговорённые ожидания, которых она никогда прямо не высказывала. Она добровольно отказалась от каких-то возможностей, а теперь воспринимает этот отказ как жертву, которую мужчина обязан компенсировать. Он оказывается должником по обязательствам, о которых не знал.

Когда мужчина этим ожиданиям не соответствует, женщина переживает настоящее разочарование. И тут может произойти важнейшее психологическое превращение: добровольная самоотдача начинает восприниматься как вынужденная жертва.

Несбывшееся ожидание переживается как предательство, отказ партнёра — как доказательство его эгоизма, собственная фрустрация — как свидетельство причинённой несправедливости. Вполне возможно, что женщина действительно страдает. Но если она не видит исходного скрытого контракта, ей почти невозможно рассмотреть другое объяснение происходящего. Тогда любая попытка мужчины защитить свои границы становится для неё новым подтверждением его жестокости. Складывается система интерпретации, которая подтверждает сама себя.

Нельзя упускать и другую возможность. Мужчина действительно мог пользоваться её заботой, поощрять её самоотверженность, обещать взаимность, а потом отказаться от обязательств. Тогда её чувство несправедливости имеет вполне реальные основания.

За одинаковой внешней картиной могут стоять разные психологические процессы. Поэтому задача исследования не в том, чтобы заранее установить, кто манипулирует, а в том, чтобы восстановить реальную историю того, как складывались ожидания, обязательства, решения и реакции обоих партнёров.

Это делает психологическую работу гораздо сложнее простого назначения ролей.

10. Почему человек воспроизводит одни и те же отношения?

Теперь возникает следующий вопрос. Допустим, разрушительные отношения закончились. Человек расстался с партнёром, пережил разрыв, получил психологическую помощь. Почему же спустя несколько лет он порой оказывается почти в той же эмоциональной ситуации, только с совершенно другим человеком?

В 2019 году Matthew Johnson и Franz Neyer опубликовали исследование 554 участников, сменивших романтического партнёра [9]. Из семи изученных характеристик отношений пять оказались довольно устойчивыми, в том числе удовлетворённость и некоторые особенности конфликтного взаимодействия.

В том же году Yoobin Park и Geoff MacDonald показали в Proceedings of the National Academy of Sciences, что личностные характеристики прежних и новых партнёров одного человека заметно схожи [10].

Бессознательного воспроизведения насилия эти исследования не доказывают. Но они позволяют поставить важный вопрос: почему смена партнёра не всегда заметно меняет сами отношения?

Возможно, дело не только в том, что человек выбирает похожих людей. Он может переносить в новую связь привычные способы восприятия, эмоционального реагирования и организации близости. Тот, кто привык заслуживать любовь, особенно остро реагирует на эмоциональную недоступность партнёра. Тот, кто боится отвержения, видит угрозу отношениям в обычной потребности другого побыть одному. Тот, кто постоянно нуждается в признании своей значимости, может невольно создавать ситуации, где партнёр вынужден снова и снова доказывать ему любовь.

Так запускается самоподтверждающийся процесс. Человек ожидает отвержения и ведёт себя так, чтобы его предотвратить. Его действия создают напряжение и дистанцию. А возникшая дистанция подтверждает исходное ожидание. Но я бы предложил пойти дальше. Возможно, человек воспроизводит не столько само страдание, сколько определённый способ быть самим собой, внутри которого страдание занимает устойчивое место.

11. Отношения как способ поддержания собственного «Я»

Представим мужчину, который постоянно помогает партнёрше: вмешивается, решает её проблемы, берёт на себя её трудности. Внешне это одна картина, но за ней могут стоять совершенно разные внутренние процессы. Это может быть зрелое сострадание: он видит реальную угрозу и действует, чтобы предотвратить более серьёзные последствия. Здесь нет никакой патологии. Это может быть неспособность выдержать чужую боль, когда страдание другого становится невыносимым для него самого и помощь в первую очередь снимает его собственное напряжение. Исследователи эмпатии давно различают эти два состояния: сострадание, обращённое к другому, и эмпатический дистресс, обращённый к себе [16; 17]. А может быть и третье: его ценность в собственных глазах держится на том, что он нужен.

Различить их помогает простой вопрос: что происходит с ним, когда партнёрша становится самостоятельной или отказывается от помощи? Сострадающий испытывает облегчение: опасность миновала, его участие больше не требуется. Тот, кто не выдерживает чужой боли, тревожится, пока не может ничего сделать. Тот, чья ценность держится на нужности, ощущает напряжение и пустоту, потому что исчезает привычный способ подтверждать собственную значимость. Такой человек может бессознательно подталкивать отношения обратно к той конфигурации, где его помощь снова необходима. Есть и второй признак: уважает ли помощь выбор другого или навязывается ему.

Похожая неоднозначность есть и в другом примере. Представим женщину, которая любит через самоотдачу. Её забота может быть свободным выражением любви: она отдаёт, потому что хочет, и не ведёт счёта. Но она может и строить весь образ себя вокруг исключительной самоотверженности. Тогда предложение партнёра выстроить равноправные отношения, где каждый сам отвечает за свои желания и потребности, переживается не как освобождение, а как обесценивание её любви. Ведь если любовь больше не требует жертвы, что станет с образом себя, построенным на самоотдаче? Критерий тот же: женщина, которая любит свободно, примет равноправие спокойно, а та, чья идентичность держится на жертве, почувствует угрозу.

Нас интересуют именно эти последние случаи, и здесь мы сталкиваемся с очень сложным механизмом. Другой человек становится не просто объектом любви, а необходимым элементом поддержания определённой организации собственного «Я».

Тогда расставание означает не только потерю партнёра. Оно может разрушать привычный способ воспринимать самого себя.Именно здесь психоаналитическая идея повторения обретает особый смысл. Повторяться может не только травматическое переживание или знакомая модель отношений, но и сама структура идентичности. Человек снова и снова создаёт обстоятельства, в которых может быть тем, кем привык себя считать: сильным спасателем,непризнанным гением,самоотверженно любящим,несправедливо обиженным,морально безупречным.

В этих ролях может заключаться немалая психологическая выгода, даже если сами отношения полны страдания. Выгода эта не обязательно осознаётся и вовсе не означает сознательного стремления к боли. Скорее привычная организация личности способна сохраняться, несмотря на свою разрушительность.

И тогда отказ от повторения требует не просто изменить поведение. Он может потребовать изменить саму психологическую идентичность.

12. Сильное потрясение как возможность психологической трансформации

Представим человека, переживающего серьёзное жизненное потрясение. Рушатся важные отношения, исчезает привычная картина будущего. Он обнаруживает, что представления, которыми он руководствовался много лет, больше не помогают понять происходящее. Он чувствует боль, тревогу, растерянность, а иногда и отчаяние.

В такой момент возникает очень сильная потребность немедленно вернуть определённость. Психике нужно объяснение. Неопределённость мучительна, потому что человек перестаёт понимать и другого, и себя, и смысл произошедшего. Здесь появляется соблазн взять готовую конструкцию: «Он нарцисс, поэтому всё так и случилось».«Она манипулятор, поэтому я страдал».«Я жертва, а другой во всём виноват». Или противоположную: «Во всём виноват я».

На первый взгляд эти объяснения совсем разные. Но в определённых обстоятельствах они выполняют одну и ту же защитную функцию — преждевременно останавливают исследование. Первая конструкция может избавлять от необходимости смотреть на собственные бессознательные мотивы. Вторая создаёт иллюзию полного контроля: если виноват я, значит, всё зависело от меня. А подлинное понимание может оказаться сложнее обеих схем.

Отсюда главная терапевтическая задача: не оставить человека в неопределённости, а помочь ему обрести способность выдерживать её достаточно долго, чтобы появилась возможность увидеть происходящее за пределами привычных психологических защит.

Различие здесь принципиальное. Неопределённость сама по себе терапевтической ценности не имеет: она способна разрушать, дезорганизовывать, усиливать тревогу. Но в достаточно безопасном пространстве она может стать необходимым условием глубокого переосмысления.

Здесь уместно вспомнить психоаналитическую традицию, в частности мысль Уилфреда Биона о способности выдерживать фрустрацию и неопределённость [13]. Близкую установку можно найти в терапии, основанной на ментализации, которую разработали Питер Фонаги и Энтони Бейтман. Один из её главных принципов — исследовать психические состояния, свои и чужие, не будучи заранее уверенным, что нам уже известны все мотивы другого [11].

Ведь объяснить поведение другого ещё не значит его понять. Человек может построить очень убедительную психологическую теорию своего партнёра и при этом не заметить, что эта теория обслуживает его собственные защиты. Поэтому временный отказ от окончательных объяснений иногда открывает пространство для нового понимания.

Однако отказ от преждевременных интерпретаций не означает отказа от очевидных фактов. Если человек подвергается угрозам, принуждению или насилию, терапевтическая неопределённость не должна мешать защите и признанию происходящего.

13. Увидеть собственную жизнь в объёме

Мне кажется, здесь находится один из центральных смыслов глубинной психотерапии. Человек должен получить возможность пережить своё потрясение, не превращая его сразу в обвинительный приговор кому бы то ни было, включая самого себя.

Увидеть, что другой мог поступить жестоко, но не сводится к своей жестокости. Что собственная любовь могла быть искренней и одновременно содержать зависимость и скрытые требования. Что пережитое страдание реально, но само по себе ещё не даёт полного знания о причинах случившегося. Что можно пострадать от чужих действий и при этом оставаться человеком со сложной психологической организацией, которую ещё предстоит понять.

Для этого нужна готовность выйти из одностороннего прочтения собственной истории. Не для того, чтобы оправдать другого, и не для того, чтобы найти в себе дополнительную вину, а чтобы увидеть происходившее в объёме. Такую готовность нельзя вызвать извне: она появляется тогда, когда видеть становится переносимо.

Понять не только то, что делал партнёр, но и то, какое значение его действия приобретали для собственной личности. Какие ожидания существовали ещё до конфликта. Какие желания не высказывались открыто. Какие страхи определяли реакции. Какие защиты включались в самые болезненные моменты. Что человек пытался сохранить с помощью этих отношений. И почему определённая конфигурация взаимодействия стала для него так значима.

Такое исследование не обязательно приведёт к обнаружению «собственного вклада» в насилие. Иногда самым важным открытием будет понимание того, насколько ограничен был выбор и какие способы приспособления помогли человеку выжить. Но и тогда задача восстановления субъектности остаётся.

Человек должен получить возможность перестать быть исключительно объектом произошедшего и снова стать субъектом собственной жизни.

При этом восстановление субъектности не равно восстановлению иллюзии полного контроля. Напротив, оно может включать признание того, что многое в жизни никогда не зависело и не будет полностью зависеть от нас. Но в пределах своей свободы человек способен постепенно менять то, как он воспринимает, реагирует и выбирает.

14. Почему одного осознания недостаточно?

Допустим, человек обнаружил, что всю жизнь стремился заслужить любовь. Он понял, что особенности его привязанности связаны с ранними отношениями, научился замечать свою тревогу и может объяснить, откуда берётся потребность в признании. Но при следующем знакомстве он снова строит отношения так, что вся его самооценка зависит от того, выберет ли его эмоционально недоступный партнёр.

Что изменилось? Понимание, безусловно, появилось. Но фундаментальная организация отношений может остаться почти прежней.

Здесь обнаруживается ещё один парадокс. Психологическая осведомлённость сама способна становиться способом защиты от настоящего изменения.

Человек теперь прекрасно знает, почему страдает, умеет объяснять свои реакции, знаком с психологическими теориями — и продолжает жить по прежнему сценарию. Возможно, потому, что знать о себе и изменить способ своего существования — совершенно разные процессы.

Поэтому я предложил бы изменить сам критерий терапевтического результата. Спрашивать не только: «Понял ли человек причины своих проблем?» Но и:

Появились ли у него новые психологические возможности, которых прежде не было? Например, способен ли он переживать отказ, не превращая его в доказательство собственной ничтожности. Может ли выдерживать эмоциональную дистанцию другого без неодолимой потребности немедленно восстановить близость. Способен ли заботиться, не превращая заботу в скрытый долг. Может ли обнаружить в себе агрессию, не разрушая при этом представления о себе как о достойном человеке. Умеет ли признавать несправедливость по отношению к себе, не делая её центром всей дальнейшей жизни.

И, пожалуй, самое сложное: способен ли он признать право другого не соответствовать его ожиданиям, а за собой — право не оставаться в отношениях, которые ему не подходят.

Психологическая трансформация проявляется не столько в новом объяснении прошлого, сколько в появлении свободы иначе реагировать на обстоятельства, которые прежде почти неизбежно вызывали привычные реакции.

Здесь и открывается возможность новой жизни. Не как отрицания прежнего опыта, а как освобождения будущего от необходимости снова и снова воспроизводить прошлое.

В заключительной части — граница между любовью и зависимостью, разница между спасением и выздоровлением и предел метода: что делать, когда увидеть невозможно.

Источники к этой части

Приведённые исследования подтверждают отдельные психологические механизмы, описанные в статье. Предлагаемые типологии жертвенных позиций, понятия «жертвенная власть», «психологическая симбиотика» в принятом здесь значении и «эмерджентная деструктивность отношений» остаются рабочими теоретическими конструкциями, требующими самостоятельной эмпирической проверки.

9. Повторение характеристик отношений при смене партнёровJohnson, M. D., & Neyer, F. J. (2019). (Eventual) stability and change across partnerships. Journal of Family Psychology, 33(6), 711–721.https://doi.org/10.1037/fam0000523

10. Сходство личностных характеристик прежних и новых партнёровPark, Y., & MacDonald, G. (2019). Consistency between individuals’ past and current romantic partners’ own reports of their personalities. Proceedings of the National Academy of Sciences, 116(26), 12793–12797.https://doi.org/10.1073/pnas.1902937116

11. Ментализация, неопределённость и психотерапевтическая позицияBateman, A., & Fonagy, P. (2010). Mentalization based treatment for borderline personality disorder. World Psychiatry, 9(1), 11–15.https://doi.org/10.1002/j.2051-5545.2010.tb00255.x

13. Способность выдерживать фрустрациюBion, W. R. (1962). The psycho-analytic study of thinking. International Journal of Psycho-Analysis, 43, 306–310. (С 1967 года публикуется под названием «A theory of thinking».)

14. Гендер и склонность к межличностной виктимностиPrathipaasri, D. (2023). Interpersonal victimhood and perceived stress among young adults. International Journal of Indian Psychology, 11(3), 186–196.https://doi.org/10.25215/1103.016

15. Гендерные различия в формах виктимного поведенияКуравська, Н. В., Лукеча, І. М., & Гошків, В. В. (2021). Гендерні особливості схильності до віктимної поведінки студентів закладів вищої освіти. Науковий вісник Ужгородського університету. Серія: Психологія, 4, 45–50.

16. Эмпатия и личный дистресс как разные эмоцииBatson, C. D., Fultz, J., & Schoenrade, P. A. (1987). Distress and empathy: Two qualitatively distinct vicarious emotions with different motivational consequences. Journal of Personality, 55(1), 19–39.https://doi.org/10.1111/j.1467-6494.1987.tb00426.x

17. Эмпатия и состраданиеSinger, T., & Klimecki, O. M. (2014). Empathy and compassion. Current Biology, 24(18), R875–R878.https://doi.org/10.1016/j.cub.2014.06.054