Когда жертва становится властью. От ситуативного спасения к полноценной жизни. Часть 4 из 4.

Это заключительная, четвёртая часть. В третьей мы дошли до, пожалуй, главной мысли всего текста. От ситуативного спасения к полноценной жизни. Человек повторяет не столько само страдание, сколько определённый способ быть собой, внутри которого страдание занимает устойчивое место. Партнёр тогда нужен не просто как любимый человек, а как опора для привычного образа себя: сильного спасателя, самоотверженно любящего, несправедливо обиженного. И расставание означает уже не только потерю другого.

Там же я сказал, что одного понимания своих механизмов мало. Изменение видно не в новом объяснении прошлого, а в свободе иначе реагировать на то, что прежде почти неизбежно вызывало привычные реакции.

Осталось несколько вопросов, без которых всё это было бы неполным. Где граница между любовью и зависимостью? Чем временное спасение отличается от выздоровления? И что делать, если человек увидеть себя иначе не может?

15. Где проходит граница между любовью и психологической зависимостью?

Теперь мы подходим к вопросу, без которого концепция рискует оказаться односторонней. Если другой человек может становиться психологической функцией собственного «Я», не значит ли это, что всякая любовь неизбежно включает элемент использования другого?

В определённом смысле — да. Мы действительно нуждаемся друг в друге. Личность формируется в отношениях, а признание, любовь, поддержка и эмоциональная близость во многом определяют наше психологическое благополучие. Поэтому зависимость от другого сама по себе не патология.

Вопрос о полной эмоциональной самодостаточности при этом остаётся открытым. Возможно, она существует, но не как отстранённость, а как свобода.

Свобода быть в отношениях, не связывая себя только ими. Или жить вне отношений и не чувствовать себя от этого неполноценным. Такой выбор — право человека, и он не нуждается ни в объяснениях, ни в диагнозе. Внешне одинаковое одиночество, конечно, может быть и свободным выбором, и защитой от близости. Но вопрос о его функции имеет смысл, только если человек сам от него страдает или сам об этом спрашивает.

Причём даже такая самодостаточность не противоречит человеческой связанности. Дональд Винникотт показал, что «способность быть одному» формируется в присутствии другого, в раннем опыте достаточно надёжной связи [18]. Нуждаемость в другом лежит в истоке личности, но не обязана определять всю её дальнейшую жизнь.

Проблема начинается в другом месте: когда другой перестаёт восприниматься как самостоятельный субъект и превращается в обязательное условие сохранения определённого представления о себе.

Мне нужен уже не просто любимый человек. Мне нужно, чтобы он постоянно подтверждал, что я сильный. Или исключительный. Или незаменимый. Или нравственно безупречный. Или несправедливо обиженный.

Тогда любовь постепенно перестаёт быть отношением двух самостоятельных людей и становится системой, в которой они взаимно обслуживают психологические защиты друг друга.

Подлинная близость, возможно, предполагает не отказ от всякой зависимости, а способность сохранять различие между собой и другим. Я могу нуждаться в твоей любви, но не вправе превращать свою потребность в обязательство, которое уничтожает твою автономию. Я могу болезненно переживать твоё несогласие, но не обязан объявлять его насилием. Я могу отдавать тебе многое, но должен отличать свободную самоотдачу от скрытого требования компенсации. И точно так же ты не вправе использовать мою зависимость для принуждения или эксплуатации.

Выходит, зрелость отношений определяется не отсутствием взаимной нуждаемости. Она определяется способностью двух людей сохранять субъектность внутри этой нуждаемости и свободой не делать отношения обязательным условием собственной жизни.

16. От временного спасения к глубокому выздоровлению

Вернёмся к вопросу о психотерапии. Я предложил бы различать несколько задач, которые возникают на разных этапах работы.

Первая — восстановление безопасности. Если человек находится в опасных отношениях, нужно помочь ему защитить себя, восстановить границы, получить поддержку и выйти из-под прямого разрушительного воздействия. На этом этапе ясно назвать насильственные действия своими именами бывает принципиально важно.

Вторая — восстановление психологической устойчивости. Человек должен получить возможность проживать болезненные чувства, не разрушаясь под их тяжестью. Вернуть сон, повседневную жизнь, способность принимать решения и доверять собственному восприятию.

Третья — исследование собственной психологической организации. Здесь появляются вопросы о повторяющихся сценариях, бессознательных ожиданиях, стиле привязанности, защитах и идентичности. Задавать их механически нельзя: насколько глубоко и когда к ним обращаться, зависит от состояния человека, его безопасности и характера случившегося.

Четвёртая — трансформация привычных способов существования. Человек постепенно учится иначе переживать близость, конфликт, отказ, зависимость и автономию.

Пятая — формирование новой жизненной перспективы. В какой-то момент терапия перестаёт быть преимущественно исследованием прошлого и становится исследованием возможностей будущего.

Это не обязательно последовательные этапы. Они могут переплетаться, повторяться и иметь разный вес в зависимости от ситуации. Но для нашего рассуждения важно другое.

Временное психологическое спасение и глубокое выздоровление — не одно и то же. Первое может состоять в прекращении разрушительного воздействия. Второе — в изменении той внутренней организации личности, которая ограничивала свободу человека в отношениях и в собственной жизни.

Отсюда необходимость пересмотреть роль терапевта. Он не должен превращаться в обвинителя отсутствующего партнёра. Но не должен становиться и следователем, который во что бы то ни стало ищет скрытую вину клиента. Его задача сложнее: создать пространство, в котором человек сможет постепенно обнаруживать собственные противоречия и не переживать это как уничтожение своей личности.

Признать собственную агрессию — не значит признать себя плохим человеком. Обнаружить зависимость — не значит потерять достоинство. Осознать манипулятивную функцию собственного страдания — не значит отрицать само страдание. И понять механизмы, которые поддерживали определённые отношения, — не значит оправдать чужие разрушительные действия.

Возможно, именно способность выдерживать сложность собственной личности и есть одно из главных условий настоящей психотерапевтической трансформации.

17. Почему выздоровление иногда оказывается болезненнее расставания

Здесь есть ещё одно обстоятельство. Мы привыкли считать, что человек стремится избавиться от страдания. Но, возможно, в некоторых ситуациях для психики важнее сохранить привычную организацию собственного «Я», даже если она постоянно воспроизводит боль. Не потому, что человек сознательно хочет страдать, а потому, что разрушение привычной идентичности может ощущаться как ещё большая угроза.

Представим женщину, которая всю жизнь считала себя исключительно самоотверженным человеком. Её нравственная ценность держалась на убеждении, что она любит глубже и отдаёт больше других. И вдруг в терапии появляется возможность увидеть, что за некоторыми её жертвами стояли требования, контроль и потребность в моральном превосходстве.

Что происходит в этот момент? Речь уже не о признании ошибки. Под угрозой оказывается целая система представлений о себе. Если моя самоотверженность не всегда была свободной любовью, то кто я?Если мои страдания не всегда означали мою правоту, как теперь понимать собственную жизнь?Если другой не был виноват во всём, что делать с историей, которую я столько лет рассказывала себе?

Такие открытия могут переживаться как внутреннее крушение. И именно здесь терапия способна выполнить свою самую сложную работу: помочь человеку не убежать от возникшей неопределённости, не заменить прежнюю иллюзию новой, не перейти от идеализации себя к тотальному самообвинению, а выдержать постепенное изменение собственного образа.

Настоящее выздоровление иногда требует не только расставания с другим человеком, но и расставания с определённым образом самого себя.

Этот процесс не обязательно разрушает целостность личности. Напротив, он может привести к более сложной, многомерной и устойчивой организации собственного «Я». Человек постепенно обнаруживает, что может быть любящим и агрессивным, сильным и уязвимым, заботливым и эгоистичным, способным причинять боль и признавать её. Ему больше не нужно сохранять безупречный образ себя, чтобы продолжать себя уважать. И, возможно, именно здесь появляется новая свобода.

18. Предел метода. Когда увидеть невозможно

То, что описано в предыдущем разделе, случается не всегда. Не каждый человек может пройти через расставание с прежним образом себя. И важно сказать честно: это не поражение терапии и не слабость человека.

Начну с того, что объединяет всех нас. У каждого есть места в собственной истории, куда он предпочитает не смотреть. Есть они и у автора этих строк, и у любого терапевта. Поэтому речь пойдёт не о «тех, кто не видит», а о механизме, знакомом каждому.

Кажется, будто человек просто забыл свои поступки. Но чаще всего это не так. Факты он помнит: что ушёл, что кричал, что требовал. Меняется смысл: «я сделал это, потому что он…», «у меня не было выбора», «это было совсем другое». Ещё в 1990 году Рой Баумайстер с коллегами показали, что причинивший вред и пострадавший рассказывают об одном и том же конфликте по-разному.

Первый видит свои действия понятными и оправданными, а саму историю — законченной [19]. Позже Maryam Kouchaki и Francesca Gino обнаружили, что воспоминания о собственных неэтичных поступках со временем становятся менее ясными и яркими, чем воспоминания о других событиях [20]. А Константин Седикидес с коллегами, изучая «мнемическое пренебрежение», показали ещё более тонкую вещь: угрожающие сведения о себе хуже вспоминаются, но нормально узнаются [21]. Память не стёрта. К ней просто не обращаются.

Психоанализ давно знает это состояние. Это не вытеснение, при котором содержание действительно недоступно, а то, что Джон Стайнер назвал «закрыть глаза»: знать и не знать одновременно [22]. Сартр описывал похожее как «дурную веру» — сознание, которое знает, от чего отворачивается.

Почему так происходит? Мне кажется, главная причина — стыд. Психологи различают вину, направленную на поступок («я сделал плохое»), и стыд, направленный на всю личность («я плохой»). Исследования June Tangney показывают, что люди, склонные к стыду, чаще перекладывают ответственность на других и чаще злятся, а вина без стыда, напротив, с этим не связана [23]. Если новая идентичность стала несущей конструкцией жизни, увидеть собственный поступок значит пережить обрушение всего здания. И психика выбирает не видеть. Это не глупость и не злой умысел. Это самосохранение.

Отсюда понятно, почему взламывать эту защиту опасно. Иногда хочется найти технику, которая наконец вернёт человеку правду о нём самом, например регрессивный гипноз. Но такие техники плохо изучены, а воспоминание в них легко смешивается с внушением [24]. И главное: даже если воспоминание удастся вернуть, вместе с ним вернётся и стыд, от которого оно было закрыто. Человек может не пережить этой встречи с собой, и его состояние станет только тяжелее. Не случайно Фрейд в своё время сам отказался от гипноза.

Что же тогда может терапия? Фрейд нашёл ответ в работе 1914 года: то, что не вспоминается, повторяется [25]. Человек не вспоминает свой поступок, а снова совершает его, в том числе в отношениях с терапевтом. Значит, прошлое не нужно извлекать насильно. Оно само появляется здесь и сейчас, и его можно бережно заметить вместе, в тот момент, когда оно происходит.

Ещё терапия может снизить цену того, чтобы увидеть. Juliana Breines и Serena Chen показали: люди, которых побуждали отнестись к собственному моральному проступку с сочувствием к себе, сильнее хотели загладить вред и не повторять его [26]. Показательно, что и удобная забывчивость исчезает, когда угроза образу себя снижается [21]. Сочувствие к себе не снимает ответственности. Оно делает её переносимой.

Но всё это лишь условия, а не гарантии. Есть люди, для которых увидеть себя иначе пока невозможно, а иногда так и не станет возможным. И здесь, мне кажется, вопрос нужно обратить к самому терапевту. Желание, чтобы клиент наконец понял свою роль, может незаметно превратить терапевта в того самого следователя, о котором шла речь выше. Понимание терапевта важно: от него зависит, как он держит человека, что замечает, когда молчит. Но это понимание остаётся инструментом заботы, а не целью, к которой клиента нужно привести.

Увидеть или не увидеть — право самого человека. Задача терапии — сделать это видение возможным и переносимым, но не обязательным.

Наверное, в этом и состоит предел метода. И в нём нет ничего печального. Это старое правило любой помогающей работы: прежде всего не навредить.

19. Что ещё необходимо исследовать?

Предложенная концепция пока остаётся системой теоретических предположений, а не завершённой научной моделью. Её нужно проверять.

Прежде всего следует выяснить, действительно ли выделенные жертвенные позиции образуют самостоятельные психологические конфигурации или их можно объяснить уже известными характеристиками личности: стилями привязанности, нарциссическими чертами, особенностями эмоциональной регуляции, склонностью к руминации, психологическими защитами. Затем — как эти позиции взаимодействуют с разными особенностями партнёров.

Мне кажутся перспективными несколько направлений.

Исследование скрытых психологических контрактов. Как часто человек считает свою добровольную самоотдачу основанием для обязательств, которых другой никогда открыто не принимал? Какие личностные особенности способствуют таким ожиданиям?

Исследование жертвенной власти. При каких условиях предъявление собственного страдания становится способом управлять поведением другого? По каким наблюдаемым признакам такое влияние можно отличить от нормального выражения боли, просьбы о поддержке или вынужденной реакции на принуждение?

Исследование моральной самоидентификации. Как потребность сохранять образ собственной нравственной безупречности влияет на способность признавать свою агрессию, ошибки и противоречивые мотивы?

Исследование психологической симбиотики. Какие сочетания личностных особенностей и стратегий эмоциональной регуляции способствуют устойчивым разрушительным циклам? Насколько эти сочетания предсказуемы и меняются ли они по ходу отношений?

Исследование эмерджентной деструктивности. В каких обстоятельствах разрушительная динамика возникает без исходного намерения причинить вред? Как отличить взаимное подкрепление конфликтных реакций от ситуации, где один партнёр осуществляет систематический принудительный контроль?

Исследование повторения отношений. Какие психологические механизмы человек переносит в новую связь? Что сильнее влияет на повторение: выбор похожих партнёров, устойчивые личностные ожидания или знакомая динамика, складывающаяся уже в самом взаимодействии?

Исследование терапевтического процесса. Когда подтверждение переживаний клиента помогает ему восстановить автономию, а когда может невольно закреплять защитную идентичность? Как исследовать бессознательные мотивы, не вызывая вторичной травматизации и не превращая терапию в поиск вины пострадавшего?

Исследование границ переносимости. По каким признакам можно отличить момент, когда человек готов увидеть собственный вклад в происходившее, от момента, когда такая встреча с собой ещё разрушительна? Какие условия — безопасность терапевтических отношений, сочувствие к себе, снижение угрозы образу себя — делают это видение переносимым? И как поддержать достоинство человека, если он так и не сможет на это посмотреть?

Отдельных клинических наблюдений для этого недостаточно. Понадобятся исследования пар, длительное наблюдение за развитием отношений, анализ коммуникации, самоотчёты обоих партнёров и методы оценки конкретного поведения. Особенно важно изучать реальные последствия действий и распределение власти, а не ограничиваться субъективными оценками участников. Предложенные типологии должны оставаться открытыми для пересмотра, объединения или отказа от них, если данные не подтвердят их самостоятельной объяснительной ценности.

Но самым интересным мне кажется исследование психологической трансформации. Как определить, что человек действительно изменился? Достаточно ли осознать прежние механизмы? Или главный показатель — способность иначе переживать близость, конфликт, отвержение и собственную уязвимость?

Здесь мы возвращаемся к главному философскому вопросу всей работы. Может ли человек перестать воспроизводить собственную психологическую историю, не отрицая её, а постепенно освобождаясь от необходимости жить внутри прежних защитных конструкций?

20. Вместо заключения. Право перестать быть жертвой собственной истории

Мне кажется, главная опасность современной популярной психологической культуры не в том, что она научилась распознавать насилие. Это несомненное достижение. Опасность появляется тогда, когда умение распознавать чужую деструктивность подменяет необходимость исследовать собственную.

Человек получает всё более совершенный язык для описания чужих психологических проблем, но этот язык далеко не всегда помогает ему понять себя. Он знает, почему другой был нарциссом, манипулятором или абьюзером. Но может совсем не понимать, почему определённые отношения так много для него значили. Какие бессознательные ожидания он в них приносил. Какие собственные защиты воспроизводил. Почему одно и то же страдание повторялось с разными людьми. И что нужно изменить в себе, чтобы жизнь перестала идти по привычному сценарию.

Особенно трудно, когда жертвенность становится частью идентичности. Тогда отказ от прежней интерпретации событий означает не просто пересмотр прошлого, а потерю привычного образа себя. Если я не только пострадавший, если моя любовь могла содержать скрытые требования, а забота — потребность в контроле, мне придётся встретиться с куда менее удобной картиной собственной личности.

Но, возможно, именно эта встреча и становится началом глубокой психотерапевтической работы. Не оправданием насилия. Не перераспределением вины. Не отказом признавать реальное страдание. А выходом за пределы той конструкции, в которой один навсегда остаётся злодеем, а другой — только его жертвой.

Там, где насилие действительно было, ответственность за него остаётся на том, кто его совершил. Но даже тогда пострадавший заслуживает большего, чем пожизненная идентичность пострадавшего. Он заслуживает возможности построить свою жизнь за пределами произошедшего.

И здесь мы возвращаемся к началу. Возможно, подлинная задача глубинной психотерапии не только в том, чтобы помочь человеку понять причины своего страдания, и даже не только в том, чтобы обнаружить бессознательные мотивы, поддерживавшие разрушительные отношения. Она в том, чтобы помочь ему пережить утрату прежнего способа быть собой, не разрушившись и не спрятавшись за новым защитным объяснением. Там, где человек к этому готов. А там, где не готов, — оставаться рядом, не торопя и ничего не требуя: возможность увидеть не исчезает оттого, что её не навязывают.

Оставаться в неопределённости достаточно долго, чтобы увидеть свою жизнь в объёме. Признать собственную сложность. Увидеть в другом самостоятельную личность. Перестать нуждаться в привычном распределении ролей ради сохранения внутренней целостности. И постепенно открыть возможность жить иначе.

В первом случае человек освобождается от власти другого.

Во втором — получает возможность обнаружить и преодолеть те внутренние механизмы, из-за которых его собственная жизнь продолжает оставаться несвободной.

Настоящее преображение начинается не с окончательного ответа на вопрос, кто был виноват. Оно начинается с того, что человек становится способен задать себе гораздо более трудный вопрос:

«Кто я за пределами истории о том, что со мной сделали?»

И, возможно, ещё один:

«Кем я способен стать, если моя дальнейшая жизнь больше не обязана подтверждать моё прошлое?»

Источники к этой части

Приведённые исследования подтверждают отдельные психологические механизмы, описанные в статье. Предлагаемые типологии жертвенных позиций, понятия «жертвенная власть», «психологическая симбиотика» в принятом здесь значении и «эмерджентная деструктивность отношений» остаются рабочими теоретическими конструкциями, требующими самостоятельной эмпирической проверки.

18. Способность быть одномуWinnicott, D. W. (1958). The capacity to be alone. International Journal of Psycho-Analysis, 39, 416–420.

19. Различие рассказов пострадавшего и причинившего вредBaumeister, R. F., Stillwell, A., & Wotman, S. R. (1990). Victim and perpetrator accounts of interpersonal conflict: Autobiographical narratives about anger. Journal of Personality and Social Psychology, 59(5), 994–1005.https://doi.org/10.1037/0022-3514.59.5.994

20. Выцветание памяти о собственных неэтичных поступкахKouchaki, M., & Gino, F. (2016). Memories of unethical actions become obfuscated over time. Proceedings of the National Academy of Sciences, 113(22), 6166–6171.https://doi.org/10.1073/pnas.1523586113

21. Избирательная память на угрожающие сведения о себеSedikides, C., Green, J. D., Saunders, J., Skowronski, J. J., & Zengel, B. (2016). Mnemic neglect: Selective amnesia of one’s faults. European Review of Social Psychology, 27(1), 1–62.https://doi.org/10.1080/10463283.2016.1183913

22. Знать и не знать одновременноSteiner, J. (1985). Turning a blind eye: The cover up for Oedipus. International Review of Psycho-Analysis, 12, 161–172.

23. Стыд, вина и перекладывание ответственностиTangney, J. P., Wagner, P., Fletcher, C., & Gramzow, R. (1992). Shamed into anger? The relation of shame and guilt to anger and self-reported aggression. Journal of Personality and Social Psychology, 62(4), 669–675.https://doi.org/10.1037/0022-3514.62.4.669

24. Ненадёжность «восстановленных» воспоминанийLoftus, E. F. (1993). The reality of repressed memories. American Psychologist, 48(5), 518–537.https://doi.org/10.1037/0003-066X.48.5.518

25. Повторение вместо воспоминанияFreud, S. (1914). Erinnern, Wiederholen und Durcharbeiten [Воспоминание, повторение и переработка]. Internationale Zeitschrift für ärztliche Psychoanalyse, 2, 485–491. Англ. пер.: Standard Edition, 12, 147–156.

26. Сочувствие к себе и готовность исправить вредBreines, J. G., & Chen, S. (2012). Self-compassion increases self-improvement motivation. Personality and Social Psychology Bulletin, 38(9), 1133–1143.https://doi.org/10.1177/0146167212445599